Копенгаген

Ко-пен-га-ген — четыре слога, как четыре стороны одного квадрата. Геометрия…

Графическая строгость, прямые линии украшают город домами, выстроившимися в шеренгу перед генералом северных морей. Четыре угла гранят пуговицы-окна на камзолах датских домов, их ровные и сдержанные формы, неприкрытые ничем: ни наличниками, которые маскируют уверенную индивидуальность вычурной лепниной лицемерия и жеманства, ни занавесками, отделяющими внутренний мир от внешнего.

Поднимая голову вверх, стоя параллельно, а смотря перпендикулярно, слышу, как рычат нордические тролли на фасадах серых домов эпохи открытой чувственности. Чудищ тех разглядеть можно только близко, пристально всмотревшись в камень, что грубо вытачивает фактурный орнамент повторяющихся фигур так,что превращается здание в ровный параллелепипед, в подбрюшье которого прячутся потаённые страхи и ужасы, гиперболы и параболы северного модерна.

Захожу туда. Среди белого мрамора и стеклянных дверей, автоматически разъезжающихся в разные стороны, стоит седой белобородый крепкий человек в морском кителе тёмного цвета и держит картонный стакан крепкого и душистого кофе, слегка оттопырив палец со старым фарфоровым перстнем. Старик как будто выпал из какого-то героического прошлого и попал в стекло-бетонное будущее простых геометрических форм. Он хранитель, хранитель датских ценностей: фарфора и скрупулёзности, деревянной мебели и удобства, ювелирных изделий и аскетизма. В строгих глазах иногда поблескивает юмор, и он рассказывает о Флоре Данике, то есть о датских растениях, увековеченных навсегда в концептуальной форме знаменитого фарфора. Идее дотошного переноса на белую гладкую поверхность рисунков цветов и корешков, выполненных с ботанической точностью, мог бы позавидовать любой ныне живущий и жаждущий славы художник. Но нет! Всё уже было создано дизайнерами восемнадцатого века, века ума, рациональности и формы.

По шахматному полу, где красные мраморные клетки чередуются с белыми и серыми, иду, наблюдая шаг высокого седого хранителя. Это очень крепкий шаг, чеканящий несгибаемый характер на стальной поверхности северной земли. Земли, которую догадались сохранить, создавая вокруг стеклянные кубы, не нарушающие природную гармонию и вписывающие пейзаж в человеческую обитель. Пространство белого и яркого интерьера от изумрудно-охристого парка отделяет только прозрачная стена. Там, в другом мире, корявые черные стволы деревьев склонились под тяжестью снеговых серых туч и высокого синего неба, там зеленые «английские» холмы и лужайки. Они не спорят с британским младшим братом за своё право быть первым и самым зелёным, потому что негоже нордическому воину отстаивать глупое первенство. А на вершине холма две фигуры, две спины, он в шляпе и в развевающемся на ветру пальто, она поменьше, за него держится. Оба смотрят вдаль, а вдали Швеция, ещё один скандинавский мир, такой похожий и другой, а соединяет их длинный стальной мост. И вот те двое смотрят туда, а я смотрю из того куба, а седобородый хранитель смотрит из-за пределов тусклого старинного зеркального окна, обрамлённого позолоченной рамой, и как будто вырезанное краснодеревщиком лицо, спокойное, верное только ветрам, постепенно исчезает за повреждённой, местами «выцветшей» амальгамой стекла. Я оборачиваюсь, и зеркало, уставившись в мои глаза своей старостью, всасывает меня внутрь, его четыре угла кричат: «Ко-пен-га-ген».